"СВО.Пропал без вести"

"СВО.Пропал без вести"


НАШЕ ЛИЧНОЕ

Программа для тех, кто сошелся характерами, но есть сложности. Разговор с экспертом о том, как сохранить семейные отношения и где найти поддержку.

Рената Гасанова:
   Здравствуйте. С вами Рената Гасанова.
   Эта программа про семейные сложности, но жизнь приносит порой такое – что трудно назвать ПРОСТО сложностями. Будем называть вещи своими именами – горе, утраты. Есть семьи, в которых родственник, муж, сын, брат пропал без вести на СВО.  Степень тех чувств, которые испытывают такие семьи представить себе невозможно.
Я хочу уточнить, эта программа о семейной психологии и моя цель дать информацию, которая помогла бы пережить тяжелый период.
   Как пережить период безвестья, как пережить длительное отсутствие новостей, как пережить горе  - об этом мы сегодня будем говорить с психологом гештальт-терапевтом Анной Мочалкиной.  
Привет, Аня.
Анна Мочалкина: Привет, Рената.

Р.Г:  А вот про то, что приходится пережить, когда ищешь пропавшего без вести на СВО, расскажет жительница Ханты-Мансийска Елена. Елена искала и ищет своего родственника. Лена, привет.

Елена: Привет.

Р.Г:  Мы здесь все на «ты». Да. Лена попросила не указывать свою фамилию, чтобы лишний раз не обеспокоить своих родственников, свою семью. И здесь я стараюсь максимально бережно ко всем. Аня, я опять пригласила тебя на нелегкую тему.
Кстати, думала, почему именно тебя? И поняла, что как-то интуитивно, потому что ты дочь военного, не просто военного, а получившего инвалидность в военном конфликте. И как-то изнутри ты из детства знаешь все сложности семьи военнослужащих.

А.М: Да, у меня отец «афганец» был. Его уже, к сожалению, не стало. Тем не менее, момент ПТСР и всего остального мне достаточно знаком.

Р.Г: ПТСР – это посттравматический синдром. Лена, ты тоже оказалась погружена в эту тему. Расскажи свою историю, кого ты ищешь и как давно?

Е: Мой племянник, мой родной, заключил контракт с Министерством Обороны в октябре 24 года. В декабре мы узнаем, что у него статус «без вести пропавший». Пошел на боевое задание, не выходил на связь по рации.
Мы пытались как-то через командование, через сослуживцев узнать, что с ним произошло. Официально «без вести пропавший», как говорят. Что эвакуации, где было боевое задание,  эвакуации еще нет. Потому что там «жарко», там идут бои и не будут рисковать активными бойцами для того, чтобы найти наших бойцов, которые пропали. Состояние… мы не знаем, что с ним.
Просто говорят, пропал как сквозь землю. Это очень тяжело, потому что мы не знаем, что с ним? Вот эта вот безызвестность нас пугает очень-очень-очень сильно.

Р.Г: Итак, вот у нас такие водные данные. Семья видит, что родственник не выходит на связь уже давно. Оставаться спокойным в такой момент очень сложно. Что делать?

А.М: Как я понимаю, Лен, то уже сделала, вы обратились в командование, в военкомат?

Е: Да, везде обратились в фонд Защитника Отечества, военкомат, минобороны, в правительство. То есть везде написали письма, чтобы нам помогли как-то найти.

А.М: Да, и какая-то связь, видимо, с сослуживцами. Вы попытались тоже установить, это собственно. Правильный порядок действий в этой ситуации, кроме как еще обеспечить все психологическую поддержку, какую-то, да, чтобы как-то не проваливаться в это.

Р.Г: Но психологическую поддержку вы себе не обеспечивали. То есть вы никуда не обращались своими силами все.

Е: Да, это просто сказать, что психологически это тяжело. Сейчас более-менее уже полегче, потому что первое время было очень тяжело. Постоянно слезы вечером, вот сказать таким словом, «накрывает», прям сильно накрывает истерики, ну тяжело очень.

Р.Г: Аня, что делать, когда «накрывает»? А ведь «накрыть» может, я не знаю, за рулем человека. Или «накрыть» может мамочку у которой еще маленькие дети. И ей нужно детьми еще заниматься?
Ну вообще, и в принципе, человека накрывает. Что делать?

А.М: Если мы где-то за рулем, или еще где-то, соответственно, надо остановиться. Ну где-то если мы в какой-то такой ситуации, где угроза жизни может быть -  мы останавливаемся. Мы не подавляем свои чувства. Мы как-то признаем, мы грустим, потому что это то состояние, где мы подвисли, мы и будто бы еще не в утрате, и еще вот это состояние надежды есть, и оно такое, ну, ограниченное состояние.

Р.Г: То есть иными словами, накрывает  -  накрывайтесь?

А.М: Да, накрываетесь. Плачьте. Прям осознавайте, про что вы плачете. Как бы понятно, что в этот момент вот эти фантазии могут быть: а что с ним, а может быть он то, а может быть это, да? То есть вот еще чувство вины может быть, где-то подмешиваться. То есть это естественный процесс. Ну я бы еще порекомендовала, как-то есть вот, есть близкие сообщать об этом. Потому что в этот момент, когда нас накрывает, мы выпадаем вообще из бытовых каких-то дел. Мы ничего не можем ни о чем думать, ничего делать. Поэтому если меня накрывает, да, то как-то попросить близких позаботиться. Хотя бы принести чаю, убраться дома. Ну что-то сделать, чтобы по крайней мере вот таким вот образом они смогли оказать поддержку, чтобы вы почувствовали эту поддержку хотя бы так.

И здесь получается надо уметь простить о помощи, и все люди могут это делать, и ну тут надо тогда конечно же озвучивать. Да, но я надеюсь, что этот эфир услышит многие другие, да, кем находятся такие люди, которые утратили, да, либо большей степени переживают этот процесс, и по крайней мере, ну можно сказать, что поддержка это не про слова, это не всегда слово. Достаточно просто обнять, достаточно просто принести чай, что-то сделать, и этого, ну это может быть стоит гораздо больше, чем какие-то слова.

Р.Г: Я сейчас приведу пример - я понимаю, о чем ты говоришь. Фильм «Бриллиантовая рука». Я почему ссылаюсь на него, потому что эту комедию видели все. Казалось бы в этом контексте, наверное, тут не в тему, но там есть один очень хороший момент -  драматичный, кстати. Когда от Семен Семеновича уходит жена, и он слышит, что кто-то жарит яичницу. Он вбегает на кухню и видит, что милиционер ему решил приготовить завтрак. Вот он ничего не говорил про эту ситуацию, просто он был рядом и просто позаботился и сделал завтрак. Вот мы об этом сейчас говорим.

А.М:  Да-да, мы говорим об этом.
Р.Г: И он был стабилен, то есть он не переживал – сопереживал. Ну то есть эмоционально можно за таких люди держаться и себе помочь.

А.М:  Ну просто он был более устойчив. Ну по крайней мере, что это точно – это не его процесс. Это общий семейный. В любом случае процесс. Просто кто-то может быть более устойчив.

Р.Г: Какие особенности ситуации, когда человек пропал без вести? Это все-таки, вот Лена уже сказала, такая подвешенная, непонятная ситуация.

А.М: А я тоже частично упомянула, поэтому мы подвешены, мы болтаемся между, то есть мы не можем признать полноценно утрату, но мы горюем. И нас накрывает фантазия, определенные, у нас чувства вины, а что если бы, а вдруг, а если бы что-то...

Е: Так же и присутствует надежда, что он живой, живой, живой...
Да, и это внутренняя борьба, это же столько сил, да, это все, столько сил отнимает, и с одной стороны себя коришь: зачем же я думаю плохом? С другой стороны мы реалистичны, мы понимаем, что что-то случилось! В общем там какой-то такой микс внутри.

Р.Г: Да, это на самом деле очень, правда, страшное такое переживание. Иногда кажется, ну уже просто узнать хоть что-то, как будто станет легче. Непонятен статус, если женщина вдова или нет? Я не знаю, усугубляют какие-то положения, юридические сложности в этот момент могут возникать, и человек тоже чувствует свою беспомощность тут, но тут многослойная такая тема достаточно тяжелая.

А.М: Да, и важно понимать вот в этом месте, ну по крайней мере, вот с военными психологами, с которыми я общалась, которые работают с этой темой непосредственно, все-таки они дают срок быть в этом состоянии полгода.

Р.Г: Вот в этом подвешенном состоянии?
А.М: Да, потому что после полугода считается, ну что уже вероятность выживания, ну там мало шансов. Ну к тому, что чтобы это состояние не затягивалось, как-то уже если нету вестей, после полугода как-то свыкаться с мыслью про то, что ну человека больше нет.

Р.Г: И так психику, чтобы она не была вот в этом раздрае, да, это для психики такой процесс. Нельзя застревать в этом состоянии надолго, больше чем полугода? Это бьет по всему, ну это как бы бьет по всем сферам, это эмоциональное и физически, и где-то для кого-то может быть и финансов, потому что выпадает из каких-то там тех же процессов.

А.М: Ну в первую очередь это для психики. Как-то в этом месте постараться нужно принять, что вот по крайней мере, что его здесь и сейчас нет, и как-то нужно научиться жить с новой реальностью без него. Может быть, конечно, кому-то хочется фантазировать, что он жив, но по крайней мере как-то это переводить в то русло, ну не в таком раздрае, как вот из чувства вины, вот этот вот маятник, то туда, то сюда, а как-то просто свыкаться уже, выстраивать свою реальность в этом месте.

Р.Г: Ну, Аня,  скажи, ну какая мама не будет придумывать? Мы знаем столько, мы тысячи историй можем каких-то чудесных и они бывают!
А.М: Конечно, они бывают эти истории, но дело в том, что тогда этот родитель либо супруга они выпадают из этой жизни. А у нее дети есть, еще дети, еще дочери, еще сыновья, еще кто-то есть. Но тогда ее жизнь останавливается. И поэтому говорю, что важно принимать эту новую реальность. И правда это важно делать с психологической поддержкой такой вот. Ну не бытовой вот, как мы говорили. А как-то все-таки дойти до того, чтобы смочь обратиться к специалисту, который, поможет найти ресурсы, чтобы как-то это переживать.

Р.Г:  Вот Лена уже сказала, какие эмоции она испытала, и я не буду сейчас вновь возвращать тебя, то есть чтобы заново не окуналась в эти чувства. Но расскажи, Ань, какие чувства испытывают? Я не знаю: там агрессия, там сначала шок. Я не знаю, потом агрессия. Через какие ступени мы прохладим? Ну все, что мы переживаем при травме утраты, мы это все переживаем. А что мы переживаем?

А.М: Ну то есть понятно, у нас первый шок. Потом не верим. Мы не верим в то, что происходит.

Р.Г: Отрицание, да?

А.М: Не принятие, отрицание. Мы не верим в то, что произошло, Потом, я уже не раз упоминала -  чувство вины у нас появляется. Собственно, мы начинаем горевать. То есть мы его похоронили, потом «нет, он может быть жив». Вот эти вот качели. Но суть в том, что вот важно понимать, вот этот весь процесс, оно может быть как один день  - вы горюете, а в другой день  - вы бодры.

Е: Согласна, да, потому что смена настроения бывает, что вот прям реально давно нету, реально смотрю, да, его нету. На следующий день нет, это закрадывается то, что он живой. Всё, да, и вот это вот день через день. И вот это вот состояние постоянно разное, на самом деле, так и есть.

А.М: Ну и это нормально, что оно разное. И это не означает, если мы сейчас нету этой связи, не можем найти человека, что жизнь остановилась, потому что, ну, психика пытается как-то вот декомпенсировать это состояние.

Р.Г: Я читала, что это может привести к депрессии, замыкание в себе может быть, аутоагрессия,  направленная на себя. Могут  быть и суициды.
Потом, если это жена в тире вдова, да, это избегание новых отношений. То есть она уже не строит дальше ни с кем.
А.М: Ну, у всех по-разному, у всех по-разному. У всех по-разному, потому что...

Р.Г: Тут прям целый спектр, даже сексуализированное поведение может быть. Но я не поняла, в каком контексте это может появиться?
А.М:  Ну, оно может появиться в каком контексте. Ввидишь, либидо, оно снижается на фоне, либо на фоне вот этих вот чувств, какой-то повышенной агрессии. Там можно злиться на государство, министерство обороны, да, на всех подряд. То настолько много этих чувств, ну, а это как энергия, да, и она может выходить в повышенном либидо, допустим.
Р.Г: Снять напряжение?

А.М: Как будто, да. Потому что и вот так много, да, но как бы это в момент не осознается, что вот я сейчас снимаю напряжение. Просто чуть либидо возрастает, но больше, чем обычно. Ну, такое бывает, не всегда и не у всех. Настолько все индивидуально это может происходить. Кого-то, наоборот, в подавление уходит, у кого-то...

Р.Г: Давайте поговорим об отказе от радости. Вот есть такое. И психологи поддерживают такое  - запрет на радость. То есть Новый год мы не отмечаем, 23 февраля нет! Мы в семье, может, нужно дать время гореванию? Я не знаю. То есть, радоваться мы не будем, потому что у нас сейчас скорбь.

А.М: Это не обязательно. Не отказываться от радости. Конечно, не отказываться, наоборот, даже вот в такие моменты, когда семья собирается, есть возможность как-то посохранять эту память о нем, да, как-то повспоминать.
Ну, потому что это не должно быть искусственным запретом. Если вы находитесь в этом процессе, если у вас нет энергии, то это нормально -  окей, нет энергии. Вы, ну, не тратите туда, ну, там, не заставляете себя. Главное, ни в чем себя не заставляете. Ну, не заставлять праздновать, либо заставлять не праздновать, да, то есть, настолько все индивидуально, опять же, как в семье проживает этот процесс.

Р.Г: Как разговаривать об этом с детьми? То есть, как ребенку сообщить, что вот его папа…

А.М:  Ну, как-то объяснять доступным языком.

Р.Г: Доступным? Это как? Простыми словами говорить, как есть?

А.М: Для детей не нужно что-то фантазировать, выдумывать, для них проще доносить напрямую информацию, ну, и сказать там, допустим, отец ушел на боевое задание, сейчас пока нет вестей.

Р.Г: И сказать о своем чувстве?

А.М: Конечно. Я переживаю, что его...Конечно. Мне грустно, я могу плакать, и это нормально. И тем более, ты можешь попросить о чем-то ребенка. Если мне грустно, могу и попросить обнимать меня, допустим, потому что мне важно ощущать твою поддержку.
Ну, либо ребенок сам может догадаться, он, скорее всего, ну, уровень эмпатии у детей достаточно высокий, может быть.

Р.Г: Чувство вины. Дети очень быстро впадают в чувство вины, они винятся за все и даже что-то свое могут придумать. Но я не знаю, в семье могли говорить, папа ушел воевать, чтобы там обучение ребенка оплатить или еще что-то, ну, то есть какие-то вещи он даже, даже если этого не говорили, он что-то свое может, например, придумать и виниться. Как снять это чувство вины у ребенка?

А.М: Ну, опять же, понимаете, контекст состояния детей зависит от того, что происходит в семье. И, конечно, если семья сама культивирует эту вину, что вот он из-за тебя ушел...

Р.Г: Они могли так и не говорить. Например, могли просто до этого еще обсуждать, что «я ухожу», что будет «там».

А.М: А тогда в этом случае, в любом случае, родитель беседует и объясняет, что он ни в чем не виноват, ребенок ни в чем не виноват в этом. Обязательно сказать эту фразу: «Конечно, это не из-за тебя происходит». Если я плачу - это не из-за тебя. Его нет сейчас - это не из-за тебя.
Это другие более масштабные процессы, на которые ни ты, ни я сейчас, но не можем повлиять.
Р.Г: А если человек вот не до конца принял потерю, каковы могут последствия? Ну то есть, если вот он завис в этом состоянии, вот в том сложном состоянии, о котором нам сейчас Елена рассказала, и не выходит вообще. Вот он держится за это всё и живет уже достаточно долго, к чему это может привести?

А.М: Ну это «хроническая утрата» называется. Хроническая утрата. Ну в целом, да. Ну это такой процесс, как будто периодически в таком остром состоянии находится. То есть, это везде фотографии, везде постоянно пересмотр, там переписок, чтение.

Е: Есть, есть, да! Постоянно переписки смотрю. В машине слушаю его песни. Фотографии. И сейчас в последнее время я перестала это делать, потому что я понимаю, только я услышу песню, и мне  сразу плохо, меня «накрывает».

Р.Г: Аня, что тогда не делать? Не смотреть детские фотографии? Не читать переписки? Вообще стараться не касаться какой-то военной тематики? Не смотреть фильмы про войну, я не знаю, что...

А.М: Ну да, потому что психика сейчас оголена. Как оголенный нерв. И если на всё, что сейчас связано с ним, с войной, реагируешь прям остро, лучше от этого отгородиться. Как-то поберечь себя, потому что, ну в этом месте твой ресурс, он иссякает. Лучше отгородить себя от вот этого всего. Побыть в изоляции. Ну такой, в смысле, в правильной изоляции. Не в плане, там уйти в себя. Как-то в информационной, по крайней мере. Дать время вот этому, уличественного, это процесс, он с тобой происходит какое-то время. По крайней мере до этих полугода. Но это точно для тебя там, подвешенное состояние. Как-то в этом месте лучше поберечь себя. Чтобы мысли, вот эта вот руминация мысли новых не возникала, что, а вот с ним то-то-то.

Р.Г: Аня, мы сейчас все втянуты и в чаты. Я заметила такую вещь, что есть такая тема, когда вроде бы сообщества, и мы туда пишем все свои переживания. У меня, у всех, у кого-то там еще и брат, там муж, сын. И ты пишешь,  тебе вроде бы легче. Ты понимаешь, что такие же люди,  и их достаточно много, что я не один.
И в то же время еще тяжелее. То есть нужно ли находиться в таких чатах вот в тот острый момент, в котором сейчас находится Лена? Или избегать таких чатов сейчас?

А.М: Опять же, смотря какой контекст. Ну мне кажется, что вот лучше перефокусировать вот это вот поле. Оно казалось бы, да, там, оно полезное. Но, по крайней мере, я точно знаю, что есть группы тех же людей, у которых без вести пропали мужья, сыновья, да, они там приходят к тому, что ну не просто там поделиться, они что-то общее делают. Они плетут эти сети, они делают эти свечи, они вяжут носки, варежки туда, на фронт. Поэтому мне обязательно про это говорить -  важно просто находиться в этом сообществе и понимать, что вот она, они понимают, в каком примерно я в процессе нахожусь.

Е: Я находилась, да. У нас в воинской части есть чат жен и матерей. У кого-то бойцы активные, кто-то так же, как и наш без вести пропавший, кто-то уже погиб. У нас там более 100 человек. Я почему была в этом чате? Я удалилась. Я не смогла там долго находиться, потому что многие… слушать истерики, жен, матерей. И мне самой тяжело. Я просто удалилась оттуда. Мы создали другую группу -  группу помощи, гум помощи. То есть там только обсуждается гуманитарная помощь и больше ничего такого.
В первое время, да, поддерживали что-то как-то. Но тяжело там находиться.

А.М: Да, потому что тут есть риск вот этого психологического заражения. Ты только успокаиваешься, а тебя там по твоим же ранам свежим… сопричастность это. А вот, как ты говоришь, группа гумпомощи, где-то что-то делаешь, ты понимаешь, что ты делаешь для этого. Я думаю там поспокойнее в таких процессах.

Р.Г: У нас пауза сейчас небольшая. Я Рената Гасанова. Со мной в студии психолог Анна Мочалкина, жительница Ханты-Мансийска, которая ищет своего родственника на СВО Елена. После паузы мы продолжим обсуждение. Выпуски этой программы можно послушать на странице радио «Югра» в социальной сети ВКонтакте.

Мы вновь с вами. Я Рената Гасанова, со мной в студии психолог Анна Мочалкина, жительница Ханты-Мансийска, которая ищет своего родственника Елена. Мы говорим про семьи, в которых есть без вести пропавший на СВО, или «безвестно отсутствующие» -  тонкости юридических терминов. Но наше внимание на душевное состояние в таких семьях. Мы говорили про чувство вины, мне хочется еще продолжить немножко про это, когда мы чувствуем вину, что с этим чувством делать, и как оно долго должно длиться? Это вот: «я живой, а он  - нет», вот об этом.

А.М: Слушай, но оно естественное. При любой утрате, при любой мысли об этом. Вина это такое достаточно естественное состояние. Вообще, если мы говорим про утрату, то хоть и условно «литература» пишет нам, что норма до года, но реалии нам показывают норма у нас до двух лет.
Я склонная думать, что это дольше. Потому что опыт показывает и клиентский, и мой терпевтический, что все-таки нормально быть в состоянии утраты. Нормально как-то обращаться в эти состояния, то вины, то гнева, то отрицание. Опять же важно, например, что это вот состояние, но не линейное.

Не так, что ты последовательно, но переживаешь все эти стадии, потом выходишь в какое-то принятие. Нет, у тебя сегодня:  ты злишься, завтра  - ты принимаешь, послезавтра ты опять отрицаешь - ничего не принимаешь. То есть это прям хаотичное.

Р.Г: Вот о чем Лена нам сказала, да?

Е: Да, вот как раз каждый день, даже каждый час. Ну не час, два часа. То есть разное настроение. Оно постоянно меняется. Тут же вроде бы смотришь правде в глаза, что так его долго нет, наверное, он уже погиб. А потом  - нету: может быть, где-то в госпитале живой? Может быть, где-то прячется от этих дронов! И кучу-кучу всего! Всяких вариантов рассматриваешь.

Р.Г: Аня, члены одной семьи ведь могут по-разному проходить вот эти стадии горевания? Кто-то уже оправился. Кто-то еще в этих эмоциях. Кто-то может быть еще и не начинал проходить эти стадии. Могут быть недопонимание, какие-то конфликты из-за этого в семье?

А.М: Ну могут быть. Когда особенно один требует от другого горевать: «мне тут сейчас так плохо. А ты (условно) улыбаешься, веселишься. Как ты можешь сейчас? Но это не уместно». Они могут находиться очень долго в этом состоянии траура.

Р.Г: Престыжать, да?

А.М: Да, да, да. Но тут опять же важно понимать у всех по-разному. Это настолько индивидуальный процесс. И может быть, у кого-то отсроченная чувство утраты.
Человека может догнать спустя годы. Он здесь сейчас ведет себя нормально, и это не означает, что ему все равно. Его просто еще не накрыло. И тут как-то нужно относиться с уважением. Потому что у меня так: я сейчас горюю, мне очень плохо. Но если у тебя по-другому, ну это не значит, что ты плохая, ты бесчувственная или еще что-то.

Р.Г: С мужчинами сложно. Они закрыты. Не показывают вот эти свои внутренние переживания и чувства. Нам, женщинам попроще  - поплакала, покричала, я не знаю, что-то, и вышла вот эта эмоция. А у мужчин, они как будто капсулируют все это в себе.

А.М: Ну да, мы...

Р.Г: Что бы ты сказала об этом сейчас?

А.М:  Мне кажется, вот знаете, вот в этом месте. Ну вот я все время глядела на отца, который как-то проживал эти моменты. Для него были значимы даты. Будто бы вот я могу в любой день поплакать, а для него была значима дата какая-то. Для него там был день вывода войск из Афганистана, 15 февраля, понятно? Он отгорёвывал все свои эмоции. Он в этот день для него был знаменательный. Для него было обязательно три стопки, за тех, кого с нами нет. Третья, и я вот помню, что всегда на этой третьей стопке он начинал плакать. Ну он там по-своему так пускал. И я понимаю, что это его процесс вот этой в этой скорби, я ему в этом месте не мешаю. Если ему важны какие-то даты, знаменательные события -  это просто его процесс. Я его не заставляла там горевать со мной или еще что-то. Ну собственно для чего существует эти дни памяти?

Р.Г: Ну и я тут должна еще сказать, что у нас сейчас разговор происходит в публичном поле. И мы должны сказать, что алкоголь - не помощник, да?

А.М: Если что, -  это не помощник, но это скорее всего про ритуал, какую-то такую традицию.

Р.Г: Можно и без алкоголя запустить ритуал горевания в определенный день.
А.М: Да, да. Ну собственно у нас тот же родительский день, да, это к тому же ритуалу относится. И сколько лет уже длится ритуал 9 мая у нас, когда мы отгоревываем еще и те события.

Р.Г: Да, да, у нас достаточно дат, где мы можем переживать вот эту коллективную травму.

А.М: И сейчас то, что происходит, это тоже коллективная травма.

Р.Г:  Вот такой вопрос, я считаю его очень важным, и собственно для чего я еще затеяла этот разговор - как окружающим поддерживать такие семьи?
Мы ведь чуть-чуть только об этом коснулись, поговорили. Но давай, Аня, расскажи нам, вот очень часто, особенно обеспокоенные тревожные люди из близкого окружения, ( коллеги, родственники, дальние родственники, соседи) начинают писать и атаковать вопросами. Беспокояться, и вроде бы вот, Елена, подтверди.

Елена: Да, это на самом деле так и есть. Вроде бы, не то, что успокоился, но как-то на минутку… и обязательно кто-нибудь напишет, позвонит: какие есть новости? И каждый все вот интересуется. Каждый коллега, не коллега, родственники, там, дальние родственники: какие новости? Какие новости? Какие новости? И тебе вот еще хуже становится от этого. Потому что ты  - сам ничего. И ты должен что-то отвечать. И напоминание, ну тяжело.

Р.Г: Мы сейчас в доступе, нам любой может написать, сказать, позвонить. И получается, что не продохнуть вообще. То есть расскажи нам про поддержку. Как оказывать поддержку? Что делать и что не делать?
А.М: Слушай, ну вот хочется, во-первых, сразу в этом месте, будто бы обозначить границы. И всем окружающим сказать, что мне этих вопросов не задавать. Меня об этом не спрашивать! То есть по крайней мере обозначить  - вот моя граница! Если что-то мне станет известно, -  я это об этом скажу! До этого -  не пишите. Не звоните! Ваши вопросы, доставляют мне боль! Можно сказать об этом, потому что люди не понимают, могут не понимать. Они не со злого умысла. Они сами, наверное, находятся в тревоге. И они не до конца осознают, что этим вопросом они приносят боль. Достаточно просто сказать, что когда ты про это спрашиваешь,  - каждый раз мне больно! Давай ты не будешь это спрашивать. Просто когда мне что-то известно, я сама об этом сообщу. Это раз, да. А второй момент, ну окружающим, опять же, возвращаясь к поддержке,  - лучше помочь делом каким-то. Можно спросить, что я могу помочь тебе? Хочешь я посижу, отвезу тебя на дачу, хочешь я дров наколю? Хочешь я продукты тебе куплю? Чай заварю? И важно, чтобы эта поддержка была не только в краткосрочное время, пока в таком состоянии. Чтобы она была долгосрочной: что я помогаю не только в ближайшие выходные. Что я в целом в перспективе, я даю понять, что ко мне можно обратиться, что я готова помочь, чем могу.

Р.Г: Как говорить с родственниками, у которых пропал кто-то на СВО? Говорить о нем уже в прошедшем времени? В настоящем времени? Это такой очень тонкий момент, но это тоже как-то надо знать об этом. Как лучше сделать?

А.М: Смотри, какой контекст. Скорее всего, я буду понимать и прощупывать. Сейчас беседуя, с Леной, какое у нее здесь отношение в этом месте? Как она с этим справляется? То есть я не буду говорить про него в прошедшем времени, если я понимаю, что пока у нас есть надежда.

Е: Всегда говорю: мой родной скоро объявится, появится, надо то-то, то-то, то-то, то-то.

А.М: Опять же, мы понимаем, что сейчас, когда острое эмоциональное состояние, нужно немножко минимизировать это общение. То, что мы можем делать, скорее просто сохранить какую-то память о нем. Но это, чтобы, это, опять же, знаешь, так отсылочка к тому, что вопрос про чувство вины. Что мы там живем, а он нет. Но, по крайней мере, мы живем, чтобы хранить эту память о нем. Где бы он сейчас ни был, но, по крайней мере, мы здесь, мы помним, мы думаем о нем, мы как-то с ним головой и душой в этом месте.

Р.Г: А какие признаки в поведении могут показать, что человек с ситуацией не справляется?

А.М: Суицидальное поведение, суицидальные мысли, отсутствие гигиены.

Р.Г: Отсутствие гигиены, мы визуально можем понять, а суицидальные мысли мы как считаем?

А.М: Там скорее, да, разговоры такие, знаешь: « да, лучше бы меня не стало». Какое-то такое вот поведение. То есть, ну, оно же как депрессивное, подавленное состояние. То есть, как будто, в этот момент кажется, что жизни нет дальше, ее нет. И ничего не хочется. Упадок, то есть. Это не то суицидальное поведение, про которое мы говорим, да, в обычной жизни. Вот вроде бы ничего не предвещало, а тут он ушел из жизни, а тут есть причина, да, и все будет упираться в эту причину. Ну, как будто без него не то, не могу адаптироваться к этой жизни, да, там еще что-то.

Р.Г: Какие еще признаки, кроме суицидального, кроме запущения? Избегание социальных контактов. Уход в себя?

А.М: Уход в себя, да.
Р.Г:  Окружающие, чем могут помочь в данном случае человеку? А.М: Я рекомендую вот уже, когда такое состояние, найти специалиста.

Р.Г: Но дело-то добровольное, понимаешь, Аня? Дело добровольное.
А.М: Дело добровольное, ну, как-то, чтобы поговорить с человеком про то, что, ну, побыть с ним, поговорить про то, что это важно. Что может стать легче, что вот это состояние оно не навсегда. Сопроводить, бы я сказала, человека до этого шага.
Р.Г: Лена, какая поддержка тебе нужна вот сегодня?
Я знаю, что ты сама оказывала поддержку. То есть, когда ты вот в этой фазе оказалась острый такой, тяжелой, эмоциональной - ты, стала активничать. Ты ездила дважды на СВО. Ты помогаешь бойцам, ты активна. А тебе какая поддержка нужна сегодня?

Е: Ну, наверное, поддержка…спасибо моим коллегам, родным, близким, которые постоянно со мной, всегда на связи. Спасибо, людям, которые оказывают гумпомощь. Я делаю посты, репосты. Собираю для нашей воинской части гумпомощь и это отвлекает меня. Я неделю назад оттуда прилетела и это отвлекает меня. У меня вобще была другая жизнь, до того момента, когда мой родной заключил контракт. Когда я в это окунулась, я поняла, что это такое, Что это два разных человека «до» и «после». Это Я. Если раньше я ходила на концерты. Сейчас я этого никогда не сделаю. Лучше я эти деньги потрачу на помощь для бойцов.

Р.Г: А ты не сказала, какая помощь тебе нужна?

Е: Я в принципе её получаю от родных  и от близких. Есть небольшой чат жен и матерей. Мы друг друга поддерживаем.
Р.Г: Аня, я правильно понимаю? Лена сейчас сказала такую фразу – я «до » и я «после». Говрит ли эта фраза, что это точка травмы?
А.М: Это не всегда говорит о травме…Это говорит о ценностях.

Р.Г: о трансформации?
А.М: Да. Все что было важным до этого стало неважным. Фокус поменялся. Ценности поменялись. Я думаю, что конечно травма она сейчас есть, но она наступила не в тот момент, когда он  заключил контракт.
Р.Г: давай поговорим про терапию. У нас еще немного времени осталось. Каким может быть результат посещения психолога? Сколь ко сессий надо?
А.М: В целом минимум 10 встреч, ну и далее. Кому то нужно  будет больше времени.
Р.Г Результат какой должен быть? Человек уже без слез говорит?
А.М: Грусти и горевание должно перейти в более светлую грусть. Не так что эта грусть тебя убивает. Как какая-то светлая память, где я к нему обращаюсь, я тоскую о нем. Не так что ты жить не можешь.  Но это нечто-то разрушающее. Нас может немного поднакрывать, когда посещаешь какие-то значимые места. Выстраивание новой реальности. Относят к одному из методов – МДР. Это практикуют военные психолги.
Р.Г: Как он выглядит?
А.М: Психолог просит вспомнить состояние травматичные, но при это психлог просит в какую сторону двигать глаза. Затирая воспоминание. Этот метод  считается эффективном при острых состояниях, чтобы снизить.

Р.Г: Мы уже заканчиваем. Лена, ты есть ли у тебя какие-то вопросы к Ане ты их можешь сейчас задать и вообще разговор что-то дал тебе?

Е:. Анна, огромное спасибо. Много информации. Сейчас мне надо эту информацию осознать. Много что взяла, почерпнула. Жизнь то продолжается на самом деле. Как Анна сказала    - фокус сменить. Над этим сейчас нужно работать. Это состояние только хуже делает мне моей семье. Надо выходить потихоньку. Я себя нашла – я помогаю бойцам.

Р.Г: И ты еще сюда пришла. Представляешь какая ты молодец. И ты об этом еще вслух говоришь с нами сейчас

Е: Спасибо всем жителями и радиослушателям. Я желаю, чтобы ваши родные и близкие не терялись -  были живые и здоровы. Ну а кто с этим столкнулся здесь нужна помощь специлистов  - не стесняйтесь, обращайтесь.
А.М: Ну как минимум  -  одному. Не быть в этом состоянии одному.  

Р.Г: В Ханты-мансийском центре поддержки семей военнослужащих меня заверили, что работают с семьями, потерявшими без вести члена семьи. Психологическая помощь там бесплатна для таких семей. Номер телефона центра в открытом доступе, в интернете. Я сегодня звонила в центр – его  номер 300-112. Это Ханты-Мансийск.

    Наш разговор подошел к концу. Напомню с вами были Рената Гасанова, психолог гештальт-терапевт Анна Мочалкина и жительница Ханты-Мансийска, которая ищет своего родственника на СВО Елена. Я благодарю тебя за открытость, за то, что поделилась с нами.
Аня, спасибо за помощь. До встречи.

https://disk.yandex.ru/d/cqgL8o1ko4mOYQ

ХМАО